Роберто Савиано: Итальянский журналист мечтает о снеге и сравнивает себя с Политковской

saviano 300x165 Роберто Савиано: Итальянский журналист мечтает о снеге и сравнивает себя с Политковской

Roberto Saviano Роберто Савиано

Итальянский журналист Роберто Савиано в 2006 году написал бестселлер под названием Гоморра, который разоблачает итальянскую мафию Каморра. Позже книгу экранизировали. Несколько лет Савиано находится в изгнании, прячась от жаждущей отмщения мафии. Каморра ждет, когда о журналисте перестанут говорить, когда его забудут. Именно тогда свести счеты неаполитанским кланам не составит труда. А пока мировая общественность старается не бросать Роберто Савиано. 11 августа британская газета опубликовала на своем сайте его обращение, в котором он рассказал о своем настоящем существовании, ненависти к написанной книге, неумении готовить и мечтах о свободе и снеге, белой роскоши для неаполитанцев.

Изгнанник
Прошло почти три года с тех пор, как итальянское Государство решило приставить ко мне охрану после угроз, полученных мною от Каморры. Кажется, что этому никогда не будет конца.

С того момента моя жизнь превратилась в жизнь изгнанника, вечно ищущего место для проживания и место для того, чтобы писать. Я жил в десятках разных домов, в каждом не более пары месяцев. Все они небольшие или очень маленькие, и в них чертовски темно. Я бы хотел, чтобы они были побольше, посветлее и с балконом. Но у меня нет выбора. Два бронированных автомобиля и пять охранников, им нелегко следить за домом, особенно в городских центрах, где всегда пробки и нет парковок.

Только один раз я успел пожить в доме с верандой, и я не мог поверить в такую удачу. Но как только я въехал, выяснилось, что фирма строителей, которые работали в доме, приехали из моей «части мира», где бригады топят весь свой экономический капитал в цементе, получая контракты и субподряды по всей Италии. Я потерял веранду еще до того, как успел распаковать чемоданы. Вот что происходит с людьми, такими как я, живущими под охраной в стране, где число изгнанников превышает только Колумбия.

В течение трех лет моим домом стала дорожная сумка с носками, трусами, майками, брюками, курткой и несколькими рубашками. Плюс еще сумка с лекарствами, зубной пастой, щеткой и зарядным устройством от мобильного телефона и еще одна сумка, полная книг и документов. И мой компьютер. Вот и все.

Двухмиллионный экземпляр
Еду в Милан, солнце греет мои плечи. Я собираюсь встретиться с моим редактором, чтобы отметить успешные результаты продаж моей книги «Гоморра»: два миллиона копий в Италии и около четырех миллионов экземпляров по всему миру.

Небо только он знает, какое это чувство – держать символичный двухмиллионный экземпляр в руках. Я надеюсь, оно не будет отличаться от ощущения от кого-либо другого экземпляра этой проклятой книги – шип, засевший в моей плоти. На обложке помещено мое меланхоличное лицо. Лицо 25-летнего мальчика с угрюмым выражением, но и глубоким желанием скорее идти вперед.

Два года и два миллиона экземпляров. Я все еще чувствую, что праздновать нечего. Откровенно говоря, моя жизнь дерьмовая. Публичные выступления за пределами Италии предоставляют единственную альтернативу моим четырем стенам. Это свет и мрак. А между ними – ничего.

Я достиг того, о чем мечтает каждый писатель. Я общался с огромным количеством людей, говорил с миллионами в более чем 40 странах мира.

“Разве это не то, что ты хотел?” – спрашивают меня.

Я желал бы ответить “да”. Но не таких условий я хотел.

Во всех интервью, во всех странах, где моя книга была издана, мне задают одни и те же два вопроса. Они хотели бы, конечно, чтобы ответив, я сломался. Они хотели, чтобы я взорвался. Но я отвечаю просто, то есть говорю им правду.

Первый вопрос: сожалею ли я, что написал Гоморру?
Я отвечаю: “Да”, как человек и “нет” как писатель. Я делаю это, чтобы доказать, что, несмотря на все, во мне есть осталось частица гражданской ответственности. Но правда иная: я ненавижу Гоморру. Я не выношу ее. Когда я вижу ее в витрине книжного магазина, я перевожу взгляд в другую сторону. В первые дни, когда я говорил в интервью, что если бы знал, чем это закончится, то никогда бы не написал эту книгу, на меня в ответ смотрели с разочарованием. Если этот вопрос в интервью был последним, я возвращался домой с горечью во рту и страхом, что разочаровал кого-то. Несмотря на любой мой ответ, ясно одно – все равно я бы написал эту книгу. Теперь я оставляю за собой право раскрыть мое сожаление и подумать с ностальгией о временах, когда я был свободным человеком. Но фактом остается то, что я написал Гоморру и плачу за это каждый день в моей жизни.

Второй вопрос: Ты боишься?
Это, очевидно, означает: боишься ли ты, что тебя убьют? Я всегда отвечаю: “Нет”. Как ни странно, но это правда. Я многого боялся в своей жизни, но страх смерти меня не тревожил. Часто я думаю о боли смерти и о возможности болезненной смерти. Но, в общем и целом, мой страх другой.

Когда ко мне впервые была приставлена охрана, я думал, что это на несколько недель. Потом прошло несколько месяцев. Теперь больше, чем мысль о смерти, меня ужасает, что так будет продолжаться вечно.

Но большего всего я боюсь, что им (Каморре) удастся оклеветать меня, уничтожить доверие ко мне, очернить мое имя и опорочить все, что я для чего я жил и за что я плачу. Они делают это со всеми, кто пробалтывается.

Они сделали это с Пеппино Диана, священником, которого они убили и оклеветали, с Федерико Дель Прете, который работал в мэрии и был убит в Казаль-ди-Принципе в 2002 году, с Сальваторе Нуволетта, полицейским, который был убит в 1982 в возрасте 20 лет, и которого сразу похоронили, опасаясь его предполагаемых связей с мощным кланом Каморры Нуволетта.

Как только тобой заинтересовывается национальная пресса, о тебе начинают ходить слухи и двусмысленные истории. В моем мире ты виноват, пока не доказано иное. И тогда средства массовой информации ретируются, как улитка в свою раковину.

И так продолжается до следующей смерти кого-то, чье единственное преступление заключается в рождении в стране, где истина прекратила свое существование.

Я никогда не забуду того, что бывший муж Анны Политковской (российской журналистки, убитой в Москве в 2006 году) сказал на следующий день после ее смерти: “Хорошо, что они убили ее, а не оклеветали. Анна не смогла бы вынести этого”.

Вот то, что изнашивает мою душу и подтачивает мои силы – страх, что Каморра меня дискредитирует своими коварными и непредсказуемыми методами и что я буду не в состоянии защитить себя и, прежде всего, мои слова.

Так что я ничего не делаю. Я совершаю ошибок или неверных шагов. Я 29-летний журналист с писательской импульсивной жилкой, и мне повезло. Вот и все. И я должен быть осторожен, чтобы не нарушить статус-кво. Никто из нас не выбирает свою судьбу. Все, что я могу сделать – это выбрать, как отреагировать на нее.

Я не умею готовить
Насчет приготовления пищи: я не умею готовить. Я с юга Италии и был воспитан старомодно: женщины – на кухне, мужчины – на рабочем месте. Невероятно, я знаю, но это так, с самого детства.

Очень немногие матери в Италии передают эту ответственность своим сыновьям. Первое крутое яйцо сварил, когда мне было 18, когда я покинул дом. Если бы ничего радикального не случилось, все бы так и осталось. Поэтому, когда моя жизнь изменилась, я почувствовал, что сам не в состоянии заботиться о себе. Мне надо было научиться всевозможным занятиям: уборке по дому, стирке, глажке и, очевидно, готовке. Первые несколько месяцев все было хорошо: мне готовил полицейский конвой.

Я был убежден, что моя ссылка не будет длиться долго, поэтому я ничего не делал.

Но месяца шли, и ничего не изменилось. Я оставался сам по себе, инкогнито, даже звонить нельзя и заказать пиццу. Вскоре я начал жалеть телохранителей, которые оставались со мной до позднего вечера. Я предпочел бы видеть их за ужином в кругу семьи.

Мои ребята сопровождают меня повсюду, и их работа скучнее, чем моя. Они всегда начеку. Они должны знать, кто приближается ко мне. Очень скоро между нами появилось негласное соглашение, что я не беспокою их в вечернее время (если не выхожу из дома), за исключением чрезвычайных ситуаций, и что в выходные дни – время семьи.

Так что я приступил к плите. Результаты были ужасными. Я искал рецепты в Интернете, но они все казалось очень трудным. Я никогда не связывался с кухнями, которые теперь у меня были, ни с квартирами, в которых ранее размещались другие люди под конвоем, как я. браконьеры превратились в лесников. Люди, которым запрещалось выходить месяцами и которые, кажется, поголовно мужчины, что следует из пустых кухонь. Я не мог даже пойти за покупками. В редких случаях, когда мне это удавалось, выходила настоящая катастрофа: пять сотрудников полиции, вооруженные до зубов, и я. Кроме того, мне не доставляет абсолютно никакого удовольствия готовить на одного. Есть значит быть вдвоем.

Недавно в Неаполе одна женщина взяла в привычку каждый день робко стучаться в мою дверь, получив разрешение от моих охранников приносить мне что-нибудь поесть. Она готовила тот тип блюд, который матери готовят для своих солдат сыновей, вернувшихся домой. О такого рода блюдах мы, южные мальчики, мечтаем вдали от дома. Баклажан с пармезаном, котлеты из баранины, иногда моцарелла или домашние пироги. Я был счастлива в тот месяц, а затем я должен был снова переезжать. Только глядя на этих блюда, я чувствовал себя как дома.

Поэтому, в конце концов, я просто не выдержал и все забросил. Я не совсем бросил есть, а ел только, когда было необходимо. Я ел все, что было под рукой.

Новые привычки
Я не больше не забочусь о своем окружении. Когда-то я действительно был привязан к комнатам, где я жил студентом: они были полны книг, моя комната и комнаты товарищей по учебе. Мы оставляли отпечатки пальцев на стенах; моя кровать была многофункциональной, как кровати других безденежных студентов или работников. Иногда она складывалась в два раза, как диван, когда мы с друзьями устраивали долгие беседы, в остальное время она была моим убежищем в холодные зимние ночи в старых, не обогреваемых неаполитанских домах, где я ютился под одеялами. Теперь мои стены голые, и дома полны всякой всячиной, к которой я равнодушен. Я часто просыпаюсь по ночам и не могу вспомнить, где нахожусь. Я перестал ориентироваться.

Кроме того, мне удивительно то новое, что стало мне важным. В октябре 2006 года, в самом начале моего заключения, я начал заниматься боксом, чтобы поддерживать себя в форме и в здравом уме.

Перефразируя слова Гомера, нет ничего лучше дела, завершенного собственноручно. Бокс стал моим спасением. Это своего рода контролируемая ярость, направление свои силы. Когда вы на ринге, вы либо полностью выкладываетесь, чтобы остаться в вертикальном положении или вы сдаете. И ничего между ними. Бокс является полной противоположностью правилам преступных группировок: человек против человека, с глазу на глаз. Никто не ударит вас ножом в спину или захватит врасплох. Вы испытываете усталость от тренировок и уважение к поражению. И медленно, шаг за шагом, вы идете к победе.

Меня ждет долгая и трудная задача – восстановить мою жизнь, но однажды, я уверен, все это кончится.

Вот что я постоянно говорю себе.

Неаполитанская роскошь – снег
Я часто спрашиваю себя, когда смогу пойти на прогулку или снова побродить на досуге. Я спрашиваю каждый день, чтобы напомнить себе: моя настоящая жизнь далека от нормальной. Я часто думаю о моей тоске по морю и фантазиях по снегу. Я родился в Неаполе и всегда жил у моря. Я видел снег, как что-то совершенно экзотические. Мы, неаполитанцы, считаем снег своего рода роскошью. Снег ассоциируется с Рождеством у среднего класса, который может его себе позволить.

Но с прошлой зимы со снегом у меня связались другие ассоциации. Это было в конце ноября, я ехал в Швецию. Члены Нобелевской академии пригласили меня в Стокгольм, чтобы принять участие в дискуссии с Салманом Рушди. Тогда я чувствовал, что моя жизнь висит на волоске. Каморра сказала, что взорвет автомобиль, в котором я путешествовал перед Рождеством. И весь мир, кажется, заключил меня в безмерных защитных объятиях. Те, кто составлял эти объятия, были представители интеллигенции, антимафиозные организаций, журналисты и члены общества, которые считали, что их права находятся под угрозой. Было сильное чувство теплоты, уважения и солидарности вокруг меня, что заставило меня почувствовать собственную непобедимость, несмотря на угрозы для жизни.

Так что приглашение в Стокгольм имело большое значение, затрагивающее темы важности свободы слова и осуждения любых форм цензуры. И тот факт, что были приглашены Салман Рушди и я, подразумевал атмосферу Рождественского мира. Когда в 1989 году объявили фатву, осуждающую Рушди, некоторые члены Академии хотели пригласить его в Швецию, чтобы продемонстрировать свою солидарность, но на тот момент решили, что литература и политика не должны пересекаться.

Двадцать лет спустя, в 2008 году, стало ясно, что никто не в безопасности без свободной прессы, свободы слова и свободы мысли. Поэтому я был рад снова увидеть Салмана.

Со времени нашей первой встречи он всегда мне давал хорошие советы относительно моей ситуации. Часто его совет оказывался очень полезным. Я вспоминаю один случай, когда я не смог сесть на самолет. Начальство боялись, что остальные пассажиры узнают меня и не захотят лететь в том же самолете. Салман сказал мне, что в такой ситуации нужно звонить в крупнейшую местную газету и сообщить редактору о происходящем. “Вы скоро обнаружите, что авиакомпания опустится на колени, – сказал он, – и попросит вас полететь с ними”.

Именно так и произошло: я позвонил в крупнейшую ежедневную газету страны и сказал, что меня не пускают на самолет. Через несколько минут я получил море извинений от компании и просьбу сесть на борт. Страх перед средствами массовой информации превзошел страх связи со мной.

Когда я прибыл в Стокгольм, шел снег. Я был счастлив, как ребенок. В детстве я однажды попросил у моего отца показать мне снега. Он посчитал мою просьбу очень странной. Мой отец – человек земли и моря, истинный сын юга. Он презирал снег, видя в нем развлечение для баб.

Но все-таки он взял меня на гору в соседней Кампании. Мы отправились на машине, и после нескольких часов в пробке мы подъехали к придорожной стоянке возле небольшого холма изо льда, наполовину растаявшего и почерневшего от выхлопных газов. Мой отец выключил двигатель и сказал мне выйти из машины. Он наклонился, схватил немного месива и сказал мне: “Вот твой снег.” Он положил его на капот, и мы поехали домой.

Поэтому увидеть весь город в снегу в возрасте до 29 лет для меня было совершенно новым зрелищем. К тому же, мои шведские телохранители позволили мне свободно выходить ночью на заснеженные улицы. Они следовали за мной на расстоянии, позволяя мне сидеть на сугробах и собирать мягкий снег в снежки, как ребенок. Я бросал их в пространство. Было очень холодно, и улицы были пустынны.

С этого момента я связываю мое приглашение в Нобелевскую академию в Швеции с белым цветом. Белый символизирует снег, и белый символизирует мою жизнь, висящую на волоске. Белый – также цвет моих мыслей, застывших во времени и не способных смотреть в будущее.

КОС

Версия для печати

Post correlati

WordPress › Ошибка

На сайте возникли временные проблемы технического характера.